Читать книгу - "История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье"

Смысл этих слов раскрывается в уже не раз упомянутой апологии. Аполлоний хочет сказать, что в указанный день он был не у себя, а у своего умирающего ученика Филиска, провёл там день и ночь, следовательно, не ходил в поле и не совершал того гнусного жертвоприношения, которое ему приписывают и которое так противоречит его принципам, что его скорее можно обвинить в людоедстве. Наконец, он готов доказать свои слова свидетельством консуляра Телесина, двух лечивших больного врачей и тридцати их учеников, находившихся при них.

Если император и его советники разглядели в загадочном ответе Аполлония всё, что я изложил, то они обладали недюжинной проницательностью. Однако, видимо, они поняли этот таинственный язык, ибо весь трибунал рукоплескал. Домициан, побеждённый единодушным одобрением, снял с Аполлония обвинения, однако приказал ему остаться для личной беседы.

– Благодарю вас, государь, – сказал Аполлоний с твёрдостью, ещё большей, чем прежде. – Но из-за козней негодяев, подобных моим обвинителям, разрушаются целые города, острова наполняются изгнанниками, провинции погружаются в траур и слёзы, армии – в малодушие, а сенат – в подозрительность. Я говорю не из личных интересов – я ничего не боюсь. Моя душа по природе своей неуязвима, и вам не дано овладеть моим телом.

Затем, цитируя стих Гомера [21], он добавил:

– Нет, вы не предадите меня смерти, ибо моя судьба избавляет меня от страха перед вашими ударами.

Произнеся это, он исчез из собрания и в тот же день оказался в Путеолах, где воссоединился с Дамисом. Достойная концовка романа!

Столь поразительное чудо, совершившееся на величайшей сцене мира – в Риме, перед глазами знатного собрания под председательством императора, – должно было, конечно, произвести большой шум. Однако ни один автор, кроме Филострата, об этом не упоминает. Дион, при всей его жажде чудесного, обошёл это чудо молчанием. Плиний [22], живший в то же время и в одной из своих писем толкующий о чудесах, чьи причины он ищет, не говорит об этом ни слова. Так давайте же смело отправим эти россказни в страну сказок и не будем обманываться нашим доверием к столь презренному писателю, как Филострат.

Аполлоний дал Домициану понять, что не стоит надеяться на успех в попытках лишить его свободы или жизни. Поэтому император оставил философа в покое. Аполлоний спокойно прожил остаток правления этого принца в Греции и Ионии, не только не скрываясь, но в большом блеске, окружённый многочисленными учениками и слушателями всякого рода. Вот всё, что мне кажется достойным упоминания в жизни Аполлония за этот период, если не считать помощи, которую он находил в сокровищнице Олимпийского Юпитера. Нуждаясь в деньгах, он попросил у жреца, хранившего эту сокровищницу, тысячу драхм [23] – и получил их. Он обращался с Юпитером запросто, как с другом и равным.

Я рассказал о последнем чуде, увенчавшем славу этого мнимого чудотворца; и нет нужды повторять здесь то, что я сказал об убийстве Домициана, известном Аполлонию в Эфесе [если верить Филострату и Диону] в самый момент его совершения в Риме.

Вскоре после этого Аполлоний исчез из среды человеческого общества, так что нельзя точно указать обстоятельства его смерти. Вот что ей предшествовало.

Нерва, сменивший Домициана, как я вскоре расскажу, едва утвердившись на троне цезарей, написал Аполлонию следующее: «Советы богов и ваши возвели меня на престол; но чтобы удержать и управлять им, мне крайне необходимы ваши наставления». Наш философ, вероятно, чувствовал упадок сил; и время было к тому, ибо, если верить датам Филострата, Аполлонию было тогда сто лет. Именно в этом смысле следует понимать загадочный ответ, который он дал Нерве: «Мы будем видеться долгое время, не имея никого, кем бы мы повелевали, никого, кто бы нам повелевал». Некоторые утверждали, что в этом ответе заключалось также предсказание скорой смерти Нервы; но эта мысль возникла лишь после свершившегося события.

Мошенник затем принял меры, чтобы при его смерти не было свидетелей, дабы она не опровергла тех чудес, которыми он пытался обожествить свою жизнь. Он часто повторял знаменитые слова, которых сам никогда не исполнял: «Старайтесь, чтобы ваша жизнь оставалась скрытой» – и добавлял: «Если не можете этого достигнуть, скройте хотя бы свою смерть». Совет скрывать свою смерть странен и бессмыслен для большинства людей; но он вполне соответствовал замыслам обманщика. Дамис, верный спутник всех его действий в течение более шестидесяти лет, был помехой этому плану: Аполлоний решил удалить его и воспользовался приглашением, полученным от Нервы. Он притворился, будто не хочет пренебречь другом, столь достойным уважения за добродетель и достигшим высшего положения в мире. Он составил письмо, наполненное наставлениями и советами о правлении, и поручил Дамису отвезти его императору, сказав, что в нем содержатся вещи, которые могут быть объяснены только тем, кто его написал, или самым верным и сведущим из его учеников. Это была ложь; ибо Дамис свидетельствовал в своих записках, что это письмо могло быть отправлено кем-либо другим. Он стал жертвой обмана. Он не вспомнил, что его учитель столько раз говорил о намерении скрыть свою смерть. Ум его был так непроницателен, что он даже не понял смысла слов, которыми Аполлоний прощался с ним, хотя они не были темными в устах столетнего старца: «Дамис, предаваясь философии в одиночестве, всегда имей меня перед глазами». Он уехал и больше не видел Аполлония.

Так заканчивались записки Дамиса, который ничего не написал о смерти своего учителя. Филострат захотел восполнить это молчание; и явно склоняется к мысли, что Аполлоний не умер, а был взят на небо. Он с удовольствием замечает, что нигде не указывают гробницу этого философа, а в его родной Тиане ему воздвигли храм. Однако он упоминает предание, которое, без сомнения, истинно: согласно ему, Аполлоний умер в Эфесе на руках двух рабынь.

Слава этого обманщика длилась столько же, сколько само язычество. Императрица Юлия, супруга Севера, княгиня, любившая науки и философию, чтила память Аполлония, и по ее приказу Филострат написал жизнь, или, вернее, панегирик этому философу. Антонин Каракалла посвятил ему храм. Александр Север поместил его изображение в домашней часовне, служившей ему молельней; и, по странному сочетанию, он соединил его в почитании с Авраамом и Иисусом Христом. Вописк в жизнеописании Аврелиана выражает глубокое благоговение перед Аполлонием и прямо называет его богом. Гиерокл при Диоклетиане осмелился, как я уже говорил, сравнивать Аполлония с Иисусом Христом. И, как видно из слов святого Августина, защитники угасающего идолопоклонства делали это сравнение одним из главных своих доводов. Но что значит вся эта слава, никогда не бывшая особенно яркой и вот уже тринадцать веков полностью преданная забвению?

Я не говорю здесь о тех ударах, которые понесла его репутация, и о нападках, которым он подвергался при жизни и после смерти со стороны тех, кто, определяя его вернее других, называл его магом, плутом и обманщиком. Но я считаю нужным заметить, что этот человек, столь ревностный в реформировании и очищении культа богов, который сам допустил, чтобы его почитали как бога, был нечестивцем, не признававшим иного божества, кроме природы. Доказательство моих слов находится в одном из его писем, где, установив, что во вселенной нет ни возникновения, ни уничтожения, а лишь изменение форм, он добавляет: «Этот источник всех форм – как назовем мы его, если не первоначальной субстанцией, единственно деятельной и единственно страдательной, которая есть всё во всех вещах, вечный Бог, у которого несправедливо отнимают его истинный характер множеством имен и видимостей?» Это, если я не ошибаюсь, чистейший спинозизм, достойное завершение тех фокусов, нелепостей и безумной гордыни, которыми жизнь Аполлония на каждом шагу поражает внимательного читателя.

Так как последние черты этой жизни связаны с «Историей императоров», я счел, что не отклоняюсь